Документальный фильм «Николай Рубцов. Дорога»: предрешена ли судьба Поэта в России

 

Марина Барышева. Фото предоставлено Мариной Барышевой

Дмитрий Чернецов: Мы собрали воспоминания, кинозарисовки и стихи Рубцова в четырехсерийный сериал «Душа хранит». А к 75-летию Николая Михайловича вышли видео-летопись воспоминаний «Николай Рубцов. Дорога» и одноименная книга в едином оформлении череповецкого художника-графика, его близкого друга Владислава Сергеева, оформлявшего первые рубцовские сборники. Третьей составляющей проекта стал аудио-спектакль Бориса Плотникова, олицетворявшего в наших картинах лирический образ героя.


Дмитрий Чернецов. Фото предоставлено Дмитрием Чернецовым


Марина Барышева: Сотрудничеству с выдающимся артистом предшествовал такой эпизод. Зимой мы приехали в Николу — село, в котором был детский дом, а ныне располагается мемориальный музей поэта. Холодными вечерами, под треск мороза и вой вьюги, просматривали отснятый материал и прослушивали аудиозаписи Рубцова, проникались авторским чтением стихов. После знакомства с Борисом Григорьевичем Плотниковым у всех возникло ощущение: не только образ, а даже голос актера удивительно созвучен с голосом Рубцова. К нашему удивлению, Борис Григорьевич с легкостью согласился посотрудничать с нами, тогда еще совершенно не знакомыми ему людьми.

Позже признавался, что читал, знал и любил Рубцова, но только погрузившись в работу над фильмом, смог по-настоящему глубоко прочувствовать его поэзию. Новым прочтением он поделился в авторском поэтическом аудио-спектакле. Дмитрий Чернецов настолько погрузился в тему поэзии и личности Рубцова, что по прошествии лет снова вернулся к материалу с собственным осмыслением его поэзии, которую можно открывать для себя бесконечно и до дна не достать.

Борис Плотников 

Дмитрий Чернецов: Мне довелось родиться и жить в четырех домах от последнего адреса Рубцова. Мои родители были знакомы с Николаем Михайловичем, встречались в компаниях и на улицах, с детства я был поглощен этой темой, не расстаюсь с ней до сих пор… «Дорога» объединяет избранные воспоминания и поэзию, дарит материалу новую жизнь и новый взгляд. Здесь меньше сюжетного ряда, больше поэтических образов, много нового из воспоминаний о поэте. В фильм вошли высказывания Станислава Куняева, Валентина Распутина, Владимира Кострова, Евгения Евтушенко, Игоря Шайтанова, Ольги Фокиной и Марлена Хуциева. С Марленом Мартыновичем мы в свое время согласовывали монтажные версии первого проекта. Я как раз работал с ним как последний оператор фильма о Толстом и Чехове «Невечерняя». Главным образом новым стало глубоко осмысленное чтение стихов поэта Борисом Плотниковым, крайне скрупулезно подготовившим свою аудиокнигу.

Культура: Любопытен контраст артистической трактовки с чтением самого Рубцова. Эти хроникальные кадры ранее были неизвестны?

Дмитрий Чернецов: Большую часть записей можно было найти в интернете, но их там немного… И вдруг в Череповце после премьеры ко мне подходит человек и передает диск: «Вот запись Рубцова, но звука нет, а вдруг вам пригодится». Смотрю — мурашки по коже: выездной пленум Союза писателей в Вологде. В президиуме — Сергей Михалков. В зале — Астафьев, Белов, Распутин, Исаев... А на трибуне Рубцов читает стихи и по артикуляции я понимаю, какие! На монтаже подложил фонограмму «Поезда» в авторском исполнении, и в фильме появился звуко-зрительный хроникальный ряд, которого нигде в природе больше не существует! Меня поражала речь Рубцова. Он разговаривал, как профессор литературоведения. Деревенский паренек, служивший на флоте, работавший на заводе, чувствовал язык, как рафинированный интеллигент девятнадцатого века.



Культура: Рубцов в самом деле уникален. Его поэтика не смешивается с веяниями эпохи. Она родственна исторической России, ее Серебряному веку и при этом абсолютно народна, как бы вечна…

Марина Барышева: Об этом созвучии хорошо говорил поэт Владимир Костров: «Самородное золото народной речи было переплавлено и обогащено им в горниле общенациональной и общечеловеческой культуры, слово увеличило свой удельный вес, утратило избыточную этнографичность. Но осталось самородным». Рубцов — безусловный проводник в русскую культуру, сознательно и достойно несший тяжкое бремя национального поэта. По словам Куняева, он не пускал в поэзию никакой темноты, только свет…



Культура: Творил «неоскорбляемой частью души»! Тем более удивительны перипетии его надломленной судьбы. Вернувшись с войны, отец не забрал сына из детдома, куда тот попал после смерти матери, и мальчик решил, что папа погиб. А потом судьба их вновь свела… Поразительно, в стихах сына нет и тени горькой обиды.

Марина Барышева: Да, это очень непростая ситуация и очень личная история.

Культура: Важная тема: Рубцов будто сроднился с бездомьем. Первое жилье — комнату в коммуналке — он получил всего за три года до смерти.



Марина Барышева: Как поэт он умел напитываться сложными ситуациями и превращать их в стихи. У него были удивительные способности. Однажды, приехав к другу журналисту в Липин Бор, Рубцов потерял тетрадь со стихами. И очень быстро восстановил их по памяти, наговорив машинистке редакции местной газеты весь сборник «Сосен шум». Условия жизни, частые переезды, неустроенность не мешали ему писать, хотя жизнь была тяжелая, бесприютная. Великий русский поэт Рубцов тяжело чувствовал неприкаянность, одиночество... Но, незадолго до ухода, он все-таки обрел первое свое жилье в Вологде — маленькую квартиру на улице своего учителя и друга Александра Яшина.

Культура: Какова судьба последнего приюта поэта?

Марина Барышева: Квартира осталась в жилом фонде, но в январе в ней открылся первый Вологодский музей Рубцова. Это — замечательное событие! На Вологодчине работают чудесные музеи и Рубцовские центры — в Череповце и Тотьме, где поэт обучался в лесотехническом техникуме. А также — в Николе, где прошло его военное детство. Это удивительное место... От Тотьмы надо ехать на машине, переправляться через Сухону на пароме или по зимнику, который заносят снегопады. Всякий раз нас там очень ждали, и премьера первого нашего фильма превратилась в праздник, на который, казалось, пришли все — от мала до велика, даже с грудными детьми. Сцена дома культуры не смогла вместить всех участников съемок! После показа отгремела гроза и выткалась радуга, словно сам Рубцов нас поприветствовал. Это было очень трогательно и волнительно для нас. Ведь, Никола, село Никольское — место особенное, духовная родина поэта. Здесь родилась и его дочь Елена.


Кадр из фильма

Культура: Как сложилась ее судьба?

Дмитрий Чернецов: Нас связала трагическая история. Во время работы над первым фильмом погиб ее единственный сын, восемнадцатилетний Коля Рубцов... Преступление осталось не раскрытым.

Марина Барышева: Елена Николаевна Рубцова очень помогла нам, став главным консультантом картины, нашим близким другом и соратником. В год семидесятилетия поэта она вместе с авторской группой побывала на всех премьерных показах фильма об отце, которые с успехом прошли во всех городах и весях, где проходили съемки. Елена Николаевна — хранительница творческого наследия Рубцова. Живет в Петербурге. Работала в школе. У нее трое дочерей и четверо внуков.

Культура: Трагический есенинский след в творчестве поэта очевиден, а кто еще из предшественников, современников и наследников созвучен поэтике Рубцова?

Марина Барышева: Он любил Пушкина, Тютчева, Есенина, и очень-очень любил Блока.

Культура: И все же, мы не знаем прямых учителей, ставивших поэта на крыло!

Дмитрий Чернецов: С детства он проводил все время в библиотеке и, по воспоминаниям одноклассников, ежедневно открывал для себя что-то новое. Возможно, любознательность стала божьим даром, воспитала его любовь к природе и поэзии… К сожалению, в моей версии выпал ленинградский отрывок его судьбы, сперва подаривший Рубцову литературное окружение в виде кружка на Кировском заводе, а потом — знакомство с первыми поэтами северной столицы, другом Борисом Горбовским, Виктором Соснорой, Александром Кушнером, еще до московского Литинститута.

Культура: Русские поэты — от Лермонтова до Есенина и Бориса Рыжего — стихотворно пророчили себе горькую долю. Но трагизм Рубцова спрятан глубоко внутри, и роковой конфликт с судьбой совсем не очевиден…

Дмитрий Чернецов: Возможно, человек сгорал от мощной энергии, которую вкладывал в свое творчество. А, может быть, ранний уход был предрешен русской поэтической традицией, и Рубцов демонстрирует синхрон с ее нервом.

Марина Барышева: Я могу ошибаться, но, думаю, он остро чувствовал, что быть настоящим поэтом — тяжелое испытание. Осознавал, что ему выпала особенная судьба… Во время интервью мы задавали вопрос: «Предрешена ли судьба поэта в России?» Ответы были очень разные. Евтушенко, например, ответил: «У великих судьбы разные, некоторые живут долго, как я...» — и подарил нам свой томик «Памятники не умирают».



Дмитрий Чернецов: Мы сознательно не касались темы раннего ухода, нашей задачей было показать, как формировался поэт. Когда начинали работу, вокруг смерти Рубцова было много спекуляций, тем более, что его убийца к тому моменту уже освободилась. Один известный вологодский предприниматель, депутат взял и издал все документы на тему — вплоть до милицейских протоколов, чудовищным образом заткнув рты спекулянтам.

Культура: И это уместно. В каждом знакомом с творчеством Рубцова живет благодарное почтение к поэту, протоптавшему какую-то особую тропинку к русской традиции, осветившему своей свечкой каждую русскую душу...

Дмитрий Чернецов: «Светлеет грусть» — его основной мотив!

Марина Барышева: Это действительно так. Истинных почитателей поэзии Рубцова, по крупицам собирающих материалы о поэте, огромное множество не только в России, но и далеко за ее пределами.

Дмитрий Чернецов: И он мистически объединяет людей. Наше сотрудничество с Марленом Мартыновичем Хуциевым началось со знаменитого 18-минутного эпизода чтения стихов в «Заставе Ильича». Там на последних секундах в зал входит девушка и говорит: «Здравствуйте, я приехала из Воронежа и только что познакомилась с Евтушенко!» Так вот, Хуциев не знал, что это была та самая девушка, которая спустя семь лет провела в комнате Рубцова его последнюю ночь.

Культура: Когда вашу картину увидит страна?

Дмитрий Чернецов: Не знаю, но надеюсь на лучшее. Мы только что передали фильм нашему дистрибьютору.

Выпал снег, и все забылось

Выпал снег —
И всё забылось,
Чем душа была полна!
Сердце проще вдруг забилось,
Словно выпил я вина.

Вдоль по улице по узкой
Чистый мчится ветерок,
Красотою древнерусской
Обновился городок.

Снег летит на храм Софии,
На детей, а их не счесть.
Снег летит по всей России,
Словно радостная весть.

Снег летит — гляди и слушай!
Так вот, просто и хитро,
Жизнь порой врачует душу…
Ну и ладно! И добро.

Поезд

Поезд мчался с грохотом и воем,
Поезд мчался с лязганьем и свистом,
И ему навстречу желтым роем
Понеслись огни в просторе мглистом.
Поезд мчался с полным напряженьем
Мощных сил, уму непостижимых,
Перед самым, может быть, крушеньем
Посреди миров несокрушимых.
Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья...
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает... Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то, у сарая,
Подхватил меня, понес меня, как леший!
Вместе с ним и я в просторе мглистом
Уж не смею мыслить о покое,—
Мчусь куда-то с лязганьем и свистом,
Мчусь куда-то с грохотом и воем,
Мчусь куда-то с полным напряженьем
Я, как есть, загадка мирозданья.
Перед самым, может быть, крушеньем
Я кричу кому-то: «До свиданья!..»
Но довольно! Быстрое движенье
Все смелее в мире год от году,
И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?

Тихая моя родина

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу.-
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.
Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос.
Там, где я плавал за рыбами,
Сено гребут в сеновал:
Между речными изгибами
Вырыли люди канал.

Взбегу на холм и упаду в траву

Взбегу на холм и упаду в траву.
И древностью повеет вдруг из дола!
Засвищут стрелы будто наяву,
Блеснет в Глаза кривым ножом монгола!
Пустынный свет на звездных берегах
И вереницы птиц твоих, Россия,
Затмит на миг в крови и жемчугах
Тупой башмак скуластого Батыя...

Россия, Русь-
Куда я ни взгляну!
За все твои старания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы,
Люблю твои избушки и цветы,
И небеса, горящие от зноя,
И шепот ив у омутной воды,
Люблю навек, до вечного покоя...

Россия, Русь! Храни себя, храни!
Смотри, опять в твои леса и долы
Со всех сторон нагрянули они,
Иных времен татары и монголы,
Они несут на флагах черный крест,
Они крестами небо закрестили,
И не леса мне видятся окрест,
А лес крестов в окрестностях России.

Кресты, кресты...
Я больше не могу!
Я резко отниму от глаз ладони
И вдруг увижу: смирно на лугу
Траву жуют стреноженные кони.
Заржут они- и где-то у осин
Подхватит эхо медленное ржанье,
И надо мной - бессмертных звезд Руси
Спокойных звезд безбрежное мерцанье...

Я буду скакать по холмам задремавший Отчизны

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племен!
Как прежде скакали на голос удачи капризный,
Я буду скакать по следам миновавших времен...

Давно ли, гуляя, гармонь оглашала окрестность,
И сам председатель плясал, выбиваясь из сил,
И требовал выпить за доблесть, за труд и за честность,
И лучшую жницу, как знамя, в руках проносил!

И быстро, как ласточки, мчался я в майском костюме
На звуки гармошки, на пенье и смех на лужке,
А мимо неслись в торопливом немолкнувшем шуме
Весенние воды, и бревна неслись по реке...

Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!
Пустынно мерцает померкшая звездная люстра,
И лодка моя на речной догнивает мели.

И храм старины, удивительный, белоколонный,
Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, -
Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..

О, сельские виды! О, дивное счастье родиться
В лугах, словно ангел, под куполом синих небес!
Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица,
Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

Боюсь, что над нами не будет таинственной силы,
Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом,
Что, все понимая, без грусти пойду до могилы...
Отчизна и воля - останься, мое божество!

Останьтесь, останьтесь, небесные синие своды!
Останься, как сказка, веселье воскресных ночей!
Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы
Старинной короной своих восходящих лучей!..

Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье
И тайные сны неподвижных больших деревень.
Никто меж полей не услышит глухое скаканье,
Никто не окликнет мелькнувшую легкую тень.

И только, страдая, израненный бывший десантник
Расскажет в бреду удивленной старухе своей,
Что ночью промчался какой-то таинственный всадник,
Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей...

Ферапонтово

В потемневших лучах горизонта
Я смотрел на окрестности те,
Где узрела душа Ферапонта
Что-то Божье в земной красоте.
И однажды возникли из грезы,
Из молящейся этой души,
Как трава, как вода, как березы,
Диво дивное в русской глуши!
И небесно-земной Дионисий,
Из соседних явившись земель,
Это дивное диво возвысил
До черты, не бывалой досель…
Неподвижно стояли деревья,
И ромашки белели во мгле,
И казалась мне эта деревня
Чем-то самым святым на земле…

Утро

Когда заря, светясь по сосняку,
Горит, горит, и лес уже не дремлет,
И тени сосен падают в реку,
И свет бежит на улицы деревни,
Когда, смеясь, на дворике глухом
Встречают солнце взрослые и дети, —
Воспрянув духом, выбегу на холм
И всё увижу в самом лучшем свете.
Деревья, избы, лошадь на мосту,
Цветущий луг — везде о них тоскую.
И, разлюбив вот эту красоту,
Я не создам, наверное, другую…

В осеннем лесу

Доволен я буквально всем!
На животе лежу и ем
Бруснику, спелую бруснику!
Пугаю ящериц на пне,
Потом валяюсь на спине,
Внимая жалобному крику
Болотной птицы…
Надо мной
Между березой и сосной
В своей печали бесконечной
Плывут, как мысли, облака,
Внизу волнуется река,
Как чувство радости беспечной…
Я так люблю осенний лес,
Над ним — сияние небес,
Что я хотел бы превратиться
Или в багряный тихий лист,
Иль в дождевой веселый свист,
Но, превратившись, возродиться
И возвратиться в отчий дом,
Чтобы однажды в доме том
Перед дорогою большою
Сказать: — Я был в лесу листом!
Сказать: — Я был в лесу дождем!
Поверьте мне: я чист душою…