Следуя беговым обычаям. Как отмена крепостного права изменила историю страны

165 лет назад, 19 февраля 1861 года, был подписан Высочайший манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей».

Вообще-то дата 19 февраля дана по старому стилю. Но это один из тех случаев, когда важность события перевешивает календарную точность. Иногда документ, подписанный императором Александром II, называют запросто: «Манифест 19 февраля». А частенько даже не указывают год его издания, потому что не видят в этом смысла – дата отмены крепост­ного права «вшита» в нашу общую память намертво.

Что закономерно – это событие делит нашу историю на «до» и «после» примерно так же, как революция 1917 года или Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Но с одной существенной разницей. О последствиях революции или войны говорят много.

А вот с отменой крепостного права всё наоборот – о по­следствиях «векового рабства» мы слышим значительно чаще, чем хотелось бы.

Мы не рабы

Причём слышим в довольно-таки оскорбительной формулировке. Дело в том, что, по мнению многих и многих, менталитет нашего народа сформирован как раз крепост­ным правом. Покорность, забитость, стадное чувство, тоска по «сильной руке», а то и по «хозяйской плети»... В общем, всё, что принято называть «рабской психологией», которая якобы присуща русскому народу.

Самое неприятное, что этот шаблон часто превращается в инструмент манипулирования общественным сознанием. А оно очень даже может клюнуть на это дело, поскольку такой подход содержит в себе немалый соблазн. Мол, это же не вы сами такими стали – вас такими сделали. Но ничего страшного. Мы вас пожалеем и научим «настоящей свободе»...

Такая установка лжива насквозь. Когда оформилось крепостное право? В самом конце XVI столетия. А как называют следующее, XVII столетие? Правильно – «бунташный век». И народные волнения приобретают всё более масштабный характер по мере закручивания гаек крепостного права. В первой половине «бунташного века» ещё действовало древнее «право выхода», что можно видеть по многочисленным «порядным грамотам» – так назывался договор помещика с тем, кто «рядился» к нему в крестьяне. Договорные отношения, где стороны, в общем, равноправны, – разве это рабство?

А вот после Соборного уложения 1649 года «порядные грамоты» исчезают. Оно окончательно лишало крестьян права менять место жительства. Мужик оказывался прикреплён к тому поместью, где его застала перепись. Прикреплён навечно. Раньше ещё можно было уйти и затаиться лет на пять – после такого срока крестьян уже не искали и не возвращали. Теперь же искать и возвращать полагалось, сколько бы времени ни прошло.

И вот тут бахнуло по-настоящему. Апогеем «бунташного века» стала Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Разумеется, она, как и все прочие бунты, окончилась разгромом восстания и подавлением. Но в том-то и фокус, что бунт можно подавить. А вот вытравить из русского человека тягу к свободе и заменить её «рабской психологией» – нет.

Собственно, почему эта Крестьянская война вообще стала возможной? Да потому, что параллельно с постоянными мелкими бунтами шёл другой процесс.

Голосовать ногами

Его называют «крестьянская колонизация окраин». Звучит солидно, но по сути это было бегством от крепостного права. Бежали на все четыре стороны. Вернее, на три, потому что на западе лежала Речь Посполитая с таким крепостным правом, что отечественное казалось раем. И самая первая грамота с просьбой о сыске беглых относится к 1600 году. Крепостное право тогда только оформлялось, но хватило даже этого слабого посягательства на свободу – русский мужик затеял «голосовать ногами».

Именно это и позволило Разину сколотить внушительные по численности силы – на Дон и на Волгу бежали охотнее всего, поскольку чернозём есть чернозём, он для крестьянина дорог. Но бежали и в Сибирь. И бежали так, что рассуждать о «рабской психологии» может только бессовестный человек.

Вот лишь один небольшой эпизод. В 1678 году несколько «старинных крепостных крестьян» во главе с Семёном Порошиным пришли «с воровским оружием, с пищалями и луками к дому государыни нашей Агафьи Строгановой, и ворота выломали, и деревенских приказчиков связали, и казённого ружья взяли... » А потом этот Порошин ушёл за Урал. И с ним – более 80 семей. С лошадьми, скотом и «всем добром».

Догнали их? Пытались. Но беглых крестьян было столько, что ловить их становилось накладно. Историк Леонид Сокальский в своей работе 1907 года «Рост среднего сословия в России» совершенно справедливо отмечал: «Начиная с первого правительственного указа о запрещении переселений первыми его нарушителями были царские же воеводы: воеводы, вместо того чтобы разорять самовольные поселения, накладывали на них государ­ственные подати и оставляли их покойно обрабатывать землю. Бегство народа от государ­ственной власти составляло всё содержание народной истории России. Вслед за народом шла государственная власть, укрепляя за собой вновь заселённые области и обращая беглых вновь в своё владычество».

Шли куда хотели

Всё верно. Правда, когда беглых «вновь обращали в своё владычество», многие из них снимались с мест и бежали ещё дальше. Результат получался странный.

Бегут – это и плохо, потому что страдает дворянство. Бегут – это и хорошо, потому что государству от того явная польза. Та же Сибирь – почти весь XVII век она была дотационным регионом. Центральные районы посылали туда хлеб. Но в 1685-м обязательные хлебные поставки отменяют. Сибирь уже способна прокормить себя сама – беглые крестьяне не сидели сложа руки. А в 1763 году там случилось то, к чему всё, в общем-то, и шло. Губернатор Сибири Фёдор Соймонов, покидая свой пост, написал в Сенат, что он не видит больше смысла учинять сыск и возврат беглых крепостных: «За таким отдалением все совершенно не возвратятся на прежние свои в России жилища». В Сенате подумали и решили так: беглых переписали, обложили подушной податью, а бывшим владельцам зачли их как сданных в рекруты.

Примерно то же самое происходило и в других местах. Вот юг. Григорий Потёмкин в своём Новороссийском наместничестве спокойно принимает беглых. Вот юго-восток. Историк и статистик Орест Шкапский писал: «Крестьяне шли, не спрашивая, дозволено ли им это, и селились там, где им это нравилось». Шкапский был уроженцем Уфимской губернии и знал, о чём говорил. Ещё в первой четверти XVIII столетия эти земли, которые называли Заволжьем, были вариантом Дикого поля. А спустя 40 лет там проживало более 390 тысяч человек. В основном беглых крестьян.

Величие страны

Если бы русскому мужику и впрямь были свойственны «забитость и покорность», то никуда бы он от своего господина не делся, а Россия оставалась бы в границах XV века, как было при Иване III. Вот и выходит, что главным и основным результатом крепостного права стала не «рабская психология», якобы свойственная русскому человеку, а стремительное расширение границ России на восток, юг и юго-восток. Этого расширения просто не могло бы произойти, если бы русский крестьянин не был отчаянно смелым, готовым при посягательстве на его свободу сорваться в места незнаемые, приобретя для своей страны территорию 1/7 части суши планеты.