Осанна быту, гимн мелочам, дань клипу: опыт осмысления творчества Розанова современным философом Федором Гиренком
170 лет назад родился Василий Розанов. Пик его новой популярности пришелся на «перестройку» и 1990-е. Россияне, ничего не знавшие о нем прежде, цитировали этого автора так же массово и часто, как «Мастера и Маргариту». Потом всеобщий интерес спал, уступив место профессиональным дискуссиям философов и литературоведов. Впрочем, о Розанове не столько спорили, сколько умствовали, благо пищи для ума он оставил после себя много. При этом что-то принципиально новое, очень важное сказали о Василии Васильевиче единицы. Среди них — Федор Гиренок, доктор философии, завкафедрой философского факультета МГУ имени Ломоносова, автора множества статей, опубликованных в журнале «Свой».
Некоторые исследователи и почитатели, увлекшись «проблемами пола», радостно замечают, что Розанов родился четырьмя днями ранее Зигмунда Фрейда. Есть ли в этом какая-то закономерность? Наверное. Хотя вряд ли ей следует уделять более пристальное внимание, нежели другой параллели, тоже связанной с крупным европейским интеллектуалом — Фридрихом Ницше.
Наш выдающийся современник Федор Гиренок заметил: Розанов и Ницше ввели в философию то, что мы понимаем как клиповое мышление. Это — не редукция и не профанация, но способ передачи сложных мыслей посредством образов, причем зачастую таких, которые близкого отношения к самим мыслям не имеют.
Василий Розанов
Скажем, Розанов видел, что среди современного ему образованного класса огромную популярность и даже авторитет завоевал Чернышевский, а это, простите — нонсенс, сущее недоразумение. «Что делать? — думал Василий Васильевич. — Разразиться большой статьей и в ней популярно растолковать, что как мыслитель тот — пустое место? Так ведь придется потом по новой что-то доказывать, погрязнув с головой в эдаких-то мелочах. А дай-ка я помещу его в «клип» с Гоголем, там-то все и увидят настоящую роль революционного демократа в русской истории».
Скажем, Розанов видел, что среди современного ему образованного класса огромную популярность и даже авторитет завоевал Чернышевский, а это, простите — нонсенс, сущее недоразумение. «Что делать? — думал Василий Васильевич. — Разразиться большой статьей и в ней популярно растолковать, что как мыслитель тот — пустое место? Так ведь придется потом по новой что-то доказывать, погрязнув с головой в эдаких-то мелочах. А дай-ка я помещу его в «клип» с Гоголем, там-то все и увидят настоящую роль революционного демократа в русской истории».
Владимир Минаев. Иллюстрация к роману «Что делать»
Популярная форма — великая вещь, особенно когда в нее облекается многомудрое содержание. Такого слова, как «клип», в конце XIX — начале XX века в России не употребляли, но нечто подобное Розанов явно подразумевал, когда сообщил нам скороговоркой:
«Гоголь копошится в атомах. Атомный писатель. «Элементы», «первые стихии» души человеческой: грубость (Собакевич), слащавость (Манилов), бестолковость (Коробочка), пролазничество (Чичиков). И прочее. Все элементарно, плоско... Кто же не поймет азбуки. Понял даже Чернышевский, не умевший различить чубука (трубки) от жены (основная идея «Что делать»)».
Тут же, вдогонку, дается разъясняющая цитата из Чернышевского: «Не обижает же вас, если кто покурит из вашей трубки. Почему же сердиться, если кто-нибудь совокупится с вашей женой».
Владимир Минаев. Иллюстрация к роману «Что делать»
Популярная форма — великая вещь, особенно когда в нее облекается многомудрое содержание. Такого слова, как «клип», в конце XIX — начале XX века в России не употребляли, но нечто подобное Розанов явно подразумевал, когда сообщил нам скороговоркой:
«Гоголь копошится в атомах. Атомный писатель. «Элементы», «первые стихии» души человеческой: грубость (Собакевич), слащавость (Манилов), бестолковость (Коробочка), пролазничество (Чичиков). И прочее. Все элементарно, плоско... Кто же не поймет азбуки. Понял даже Чернышевский, не умевший различить чубука (трубки) от жены (основная идея «Что делать»)».
Тут же, вдогонку, дается разъясняющая цитата из Чернышевского: «Не обижает же вас, если кто покурит из вашей трубки. Почему же сердиться, если кто-нибудь совокупится с вашей женой».
Владимир Минаев. Иллюстрация к роману «Что делать»
Телеграфным стилем, буквально несколькими фразами Василий Васильевич показал непреходящую ценность Гоголя и малозначительность, «с точки зрения вечности», другого исторического персонажа. Как это примерно могло бы выглядеть, если бы в те годы умели снимать короткие юмористические киноролики? Наверное, так...
Николай Гаврилович (Розанов почему-то упорно именовал его Николаем Григорьевичем, а на замечания коллег по этому поводу принципиально не реагировал) вместе с дражайшей супругой встречают Николая Васильевича у порога и ведут в гостиную. Хозяин услужливо предлагает ему табак и трубку. А когда тот морщится и отказывается, следует предложение «развлечься» с гостеприимной хозяйкой. Наконец, выяснив, что Гоголь пришел вовсе не за этим, а просто поболтать, насладиться дружеской беседой, все трое плюхаются на диван и обсуждают его бессмертное произведение... И все это хорошо бы показать на быстрой перемотке — для вящего, так сказать, комизма.
Леон Бакст. «Портрет Василия Розанова»
Подобные сцены могут служить иллюстрацией вклада Розанова в развитие русского литературного авангарда: вначале — розановские «клипы», после — знаменитые хармсовы анекдоты и «далее по списку».
Розанов, конечно же — никакой не юморист. В плане трагической серьезности он ничуть не уступает Ницше. С той существенной разницей, что германец провозгласил умозрительный и, в сущности, антигуманистический принцип: «Человек — то, что нужно преодолеть». А его русский собрат, совсем наоборот, ставил в центр вселенной маленького человека. Акакия Башмачкина вдохновенно воспевал писатель с удивительным умом, колоссальной эрудицией, богатейшей фантазией, страстным желанием разрешить гигантский ворох проблем: от узкобытовых до онтологических и метафизических, от покупки новой добротной шинели — «на толстой вате, на крепкой подкладке без износу» — до реформ образования, государства и церкви, сакрализации пола и разгадки миссии Великого Инквизитора.
Обобщенный «лирический герой» Василия Васильевича — его альтер эго. А точнее, просто эго, без всякого альтер. Частное, личное, сугубо бытовое стояло у него не просто на первом месте — на пяти (если не десяти) первых местах, служило основой для всех его наблюдений, прозрений, теорий. Даже в статье памяти любимого историка Василия Ключевского, через год после его смерти, Розанов не преминул это «бытовое» жирно подчеркнуть (при этом противопоставив бытописателю Ключевскому «государственников» Николая Карамзина и Сергея Соловьева, а также «хохла» Николая Костомарова):
«Конечно, быт есть самое главное; быт — сейчас «за душою», обволакивает душу уже непосредственно, осязательно; из быта развиваются, строятся учреждения; из него направляются события, происходит «все»...».
Вот она, квинтэссенция — «из быта происходит все». И никаких двояких толкований этот императив не предполагает.
Воспоминания о трудном сиротском детстве и не менее сложных юношеских годах, драматические нюансы взрослой, матримониальной жизни, тревога за будущее детей (и это, пожалуй, самое главное!) — опорные, отправные точки если и не всех, то абсолютного большинства его сочинений.
Когда в «Сумерках просвещения» он описывал недостатки всеобщего образования, предложив некоторые способы решения проблем, то имел в виду не только свой, во многом печальный, опыт — гимназиста, студента, учителя, но и крайне важное для него обстоятельство: к моменту завершения труда появились на свет маленькие Таня и Вера. Им тоже, мучительно думал Розанов, придется посещать учебные заведения, а значит, надо сделать все возможное, чтобы процесс обучения был девочкам не в тягость. Рассуждая о целесообразности передачи некоторой доли образовательного курса в семью, Василий Васильевич писал: «Все так называемые «русские предметы», т.е. весь курс гимназической программы, за исключением математики и языков, проходятся дома не только без труда, но и неизмеримо тщательнее, без зияний невежества, какие бывают у каждого ученика гимназии, приступающего к испытанию зрелости».
То есть собственных дочерей по некоторым предметам он в будущем планировал обучать в домашних условиях и находил в этом исключительную пользу.
Порой в своих проекциях-экстраполяциях, в гигантских скачках «от частного к общему» философ забирался слишком далеко. Крайне неудачный первый брак с бывшей любовницей Достоевского, которая по расставании отказалась официально развестись, затем тайное венчание с Варварой Бутягиной и создание с ней крепкой многодетной семьи привели к тому, что дети Розанова стали считаться незаконнорожденными. Это было для него страшным испытанием, доводило до отчаяния и приступов тиражируемой на сотнях страниц «теологической» ереси. При том, что он, внук священника, к добрым русским батюшкам относился более чем дружелюбно. Как, впрочем, и они к нему.
Все его «антиправославные», «антихристианские» опусы — не что иное, как следствие фатальной неурегулированности семейного быта. Точнее, последний-то сам по себе был вполне нормален, освящен взаимной любовью и согрет теплом домашнего очага, но вот формальный статус семейства (а главное, детей) являлся для Василия Васильевича предметом постоянных тревог и душевных терзаний.
Розанов, конечно же — никакой не юморист. В плане трагической серьезности он ничуть не уступает Ницше. С той существенной разницей, что германец провозгласил умозрительный и, в сущности, антигуманистический принцип: «Человек — то, что нужно преодолеть». А его русский собрат, совсем наоборот, ставил в центр вселенной маленького человека. Акакия Башмачкина вдохновенно воспевал писатель с удивительным умом, колоссальной эрудицией, богатейшей фантазией, страстным желанием разрешить гигантский ворох проблем: от узкобытовых до онтологических и метафизических, от покупки новой добротной шинели — «на толстой вате, на крепкой подкладке без износу» — до реформ образования, государства и церкви, сакрализации пола и разгадки миссии Великого Инквизитора.
Обобщенный «лирический герой» Василия Васильевича — его альтер эго. А точнее, просто эго, без всякого альтер. Частное, личное, сугубо бытовое стояло у него не просто на первом месте — на пяти (если не десяти) первых местах, служило основой для всех его наблюдений, прозрений, теорий. Даже в статье памяти любимого историка Василия Ключевского, через год после его смерти, Розанов не преминул это «бытовое» жирно подчеркнуть (при этом противопоставив бытописателю Ключевскому «государственников» Николая Карамзина и Сергея Соловьева, а также «хохла» Николая Костомарова):
«Конечно, быт есть самое главное; быт — сейчас «за душою», обволакивает душу уже непосредственно, осязательно; из быта развиваются, строятся учреждения; из него направляются события, происходит «все»...».
Вот она, квинтэссенция — «из быта происходит все». И никаких двояких толкований этот императив не предполагает.
Воспоминания о трудном сиротском детстве и не менее сложных юношеских годах, драматические нюансы взрослой, матримониальной жизни, тревога за будущее детей (и это, пожалуй, самое главное!) — опорные, отправные точки если и не всех, то абсолютного большинства его сочинений.
Когда в «Сумерках просвещения» он описывал недостатки всеобщего образования, предложив некоторые способы решения проблем, то имел в виду не только свой, во многом печальный, опыт — гимназиста, студента, учителя, но и крайне важное для него обстоятельство: к моменту завершения труда появились на свет маленькие Таня и Вера. Им тоже, мучительно думал Розанов, придется посещать учебные заведения, а значит, надо сделать все возможное, чтобы процесс обучения был девочкам не в тягость. Рассуждая о целесообразности передачи некоторой доли образовательного курса в семью, Василий Васильевич писал: «Все так называемые «русские предметы», т.е. весь курс гимназической программы, за исключением математики и языков, проходятся дома не только без труда, но и неизмеримо тщательнее, без зияний невежества, какие бывают у каждого ученика гимназии, приступающего к испытанию зрелости».
То есть собственных дочерей по некоторым предметам он в будущем планировал обучать в домашних условиях и находил в этом исключительную пользу.
Порой в своих проекциях-экстраполяциях, в гигантских скачках «от частного к общему» философ забирался слишком далеко. Крайне неудачный первый брак с бывшей любовницей Достоевского, которая по расставании отказалась официально развестись, затем тайное венчание с Варварой Бутягиной и создание с ней крепкой многодетной семьи привели к тому, что дети Розанова стали считаться незаконнорожденными. Это было для него страшным испытанием, доводило до отчаяния и приступов тиражируемой на сотнях страниц «теологической» ереси. При том, что он, внук священника, к добрым русским батюшкам относился более чем дружелюбно. Как, впрочем, и они к нему.
Все его «антиправославные», «антихристианские» опусы — не что иное, как следствие фатальной неурегулированности семейного быта. Точнее, последний-то сам по себе был вполне нормален, освящен взаимной любовью и согрет теплом домашнего очага, но вот формальный статус семейства (а главное, детей) являлся для Василия Васильевича предметом постоянных тревог и душевных терзаний.
Павел Филонов. «Лица»
«Антихристианство» как мировоззрение развивалось все по той же частно-общей схеме: невозможность зарегистрировать брак и узаконить потомство в церкви породила неприятие ее как института, толкнула на поиски альтернативной религии, на чрезвычайно эмоциональное теоретизирование в вопросах веры, пола, смысла деторождения.
Как это соотносилось с его заботой о семье, о ее спокойствии и благополучии? Разве публичная хула на вероучение в теократическом, по сути, государстве не была чревата новыми серьезными проблемами, усугублявшими прежние?
«Тюрьма народов» оказалась, судя по всему, далеко не так страшна, как ее малевали позже большевики. К тому же розановский эгоцентризм был могуч и фундаментален, стремление поставить себя и собственные чаяния в центр мироздания — неискоренимо. Посему компромиссы в борьбе за место под солнцем им до поры до времени решительно отвергались.
«Мир есть мое представление. По этому тезису я вовсе не обязан писать верно историю или географию: а писать — «как мне представляется». Не будь Шопенгауэра, мне, может, было бы стыдно: а как есть Шопенгауэр, то мне «слава Богу». Из Шопенгауэра я прочел тоже только первую половину первой страницы: но на ней-то первою строкою и стоит это: «Мир есть мое представление».
— Вот это хорошо, — подумал я по-обломовски. — «Представим», что дальше читать очень трудно и вообще для меня, собственно, не нужно».
Если бы Розанов не обладал теми качествами, которые сделали его великим философом, то мы бы сегодня не зачитывались «Уединенным», «Опавшими листьями» и другими превосходными текстами — всего этого просто не появилось бы. Не цитировали бы время от времени проникновенные, наполненные апокалиптическими предчувствиями строки о России. Например, такие: «Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее... Но и это еще не последнее: когда она наконец умрет и... будет являть одни кости — тот будет «русский», кто будет плакать около этого остова, никому не нужного и всеми плюнутого. Да будет так...»
Или следующие: «Россию подменили. Вставили на ее место другую свечку. И она горит чужим пламенем, чужим огнем, светит не русским светом и по-русски не согревает комнаты. Русское сало растеклось по шандалу. Когда эта чужая свечка выгорит, мы соберем остаток русского сальца. И сделаем еще последнюю русскую свечечку. Постараемся накопить еще больше русского сала и зажечь ее от той маленькой. Не успеем — русский свет погаснет в мире».
Дай Бог, чтобы подобные изречения не стали актуальными вновь… Гораздо добрее, веселее, оптимистичнее звучат другие слова Василия Васильевича: «Посмотришь на русского человека острым глазком... Посмотрит он на тебя острым глазком... И все понятно. И не надо никаких слов. Вот чего нельзя с иностранцем».
Иллюстрация вверху: Павел Филонов. «Композиция».
Как это соотносилось с его заботой о семье, о ее спокойствии и благополучии? Разве публичная хула на вероучение в теократическом, по сути, государстве не была чревата новыми серьезными проблемами, усугублявшими прежние?
«Тюрьма народов» оказалась, судя по всему, далеко не так страшна, как ее малевали позже большевики. К тому же розановский эгоцентризм был могуч и фундаментален, стремление поставить себя и собственные чаяния в центр мироздания — неискоренимо. Посему компромиссы в борьбе за место под солнцем им до поры до времени решительно отвергались.
«Мир есть мое представление. По этому тезису я вовсе не обязан писать верно историю или географию: а писать — «как мне представляется». Не будь Шопенгауэра, мне, может, было бы стыдно: а как есть Шопенгауэр, то мне «слава Богу». Из Шопенгауэра я прочел тоже только первую половину первой страницы: но на ней-то первою строкою и стоит это: «Мир есть мое представление».
— Вот это хорошо, — подумал я по-обломовски. — «Представим», что дальше читать очень трудно и вообще для меня, собственно, не нужно».
Если бы Розанов не обладал теми качествами, которые сделали его великим философом, то мы бы сегодня не зачитывались «Уединенным», «Опавшими листьями» и другими превосходными текстами — всего этого просто не появилось бы. Не цитировали бы время от времени проникновенные, наполненные апокалиптическими предчувствиями строки о России. Например, такие: «Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее... Но и это еще не последнее: когда она наконец умрет и... будет являть одни кости — тот будет «русский», кто будет плакать около этого остова, никому не нужного и всеми плюнутого. Да будет так...»
Или следующие: «Россию подменили. Вставили на ее место другую свечку. И она горит чужим пламенем, чужим огнем, светит не русским светом и по-русски не согревает комнаты. Русское сало растеклось по шандалу. Когда эта чужая свечка выгорит, мы соберем остаток русского сальца. И сделаем еще последнюю русскую свечечку. Постараемся накопить еще больше русского сала и зажечь ее от той маленькой. Не успеем — русский свет погаснет в мире».
Дай Бог, чтобы подобные изречения не стали актуальными вновь… Гораздо добрее, веселее, оптимистичнее звучат другие слова Василия Васильевича: «Посмотришь на русского человека острым глазком... Посмотрит он на тебя острым глазком... И все понятно. И не надо никаких слов. Вот чего нельзя с иностранцем».
Иллюстрация вверху: Павел Филонов. «Композиция».