Анастасия Макеева: Обувь надевала удобную, чтобы ползти или бежать
«Есть артисты, с творчеством которых соприкасаешься уже в осознанном возрасте. Но песни Клавдии Ивановны Шульженко в каждом из нас заложены с молоком матери», — считает актриса Анастасия Макеева. В эксклюзивном интервью aif.ru она поделилась мыслями о культурном коде, силе тишины, о своей любви к Москве и уроках мужества, которые сегодня проходят наши бойцы.
Виталий Бродзкий, Ольга Сапрыкина, aif.ru: — На днях состоялась премьера музыкального спектакля «Народная артистка», посвящённого 120-летию со дня рождения Клавдии Ивановны Шульженко, в Колонном зале Дома Союзов, где вы и другие артисты исполнили песни тех лет из репертуара легендарной исполнительницы. Как вы относитесь к современным артистам, которые исполняют фронтовые песни?
Анастасия Макеева: Я очень критически отношусь к тому, как современные певцы порой берутся за фронтовой материал: выходят на сцену с огромными накладными ресницами, сделанными губами, в обтягивающих платьях. У меня это вызывает дискомфорт. Драматические артисты понимают, о чём поют. Когда я сама соприкасаюсь с этим материалом, мне хочется передать не просто ноты и текст, а смысл — то, ради чего всё это создавалось, сколько жизней эти песни спасли.
— Вы раскрыли секрет Шульженко, этой «королевы паузы»?
— В современном искусстве многим хочется продемонстрировать тело, диапазон голоса — причём желательно погромче. У Клавдии Ивановны в приоритете всегда было содержание. Знаменитая пауза Шульженко возникала не потому, что она просто решила помолчать. Пауза для неё была необходимостью перехватить дыхание перед тем, как произнести что-то важное. Громкая нота — это крик души о помощи, а переход на тихие полутона — средство заставить весь зал затихнуть и перестать дышать, чтобы услышать сердце артиста. Мой мастер Марк Анатольевич Захаров всегда учил: на первом месте стоит содержание. Мне неинтересно петь ноты как сольфеджио, мне важно выстраивать сценический диалог со зрителем.
— В период своего творческого расцвета Клавдия Шульженко жила в центре Москвы на улице Спиридоновка, в конце жизни поселилась в районе метро «Аэропорт». Как вы относитесь к этим местам?
— Я очень люблю Москву, особенно её исторический центр. Для меня это не просто красивые улицы, старинные особняки и архитектура, а живая история нашей страны, история людей, которые создавали её культурное наследие. Спиридоновка — одна из тех московских улиц, где особенно остро ощущается дыхание старой Москвы. Здесь хочется замедлить шаг, рассматривать фасады домов и представлять, как когда-то по этим улицам ходили великие артисты, писатели, музыканты. И, конечно, мысль о том, что здесь жила Клавдия Ивановна Шульженко, придаёт этому месту для меня особенное значение. Район Аэропорт тоже обладает своим характером. Это Москва другой эпохи, со своей архитектурой, атмосферой и историей. Мне кажется удивительным, как в судьбе одного человека могут соединиться совершенно разные образы одного города.
— Какие изменения в Москве вам нравятся сегодня?
— Мне очень нравится, как Москва преобразилась за последние годы. Она стала красивее, ухоженнее, комфортнее. Появились замечательные общественные пространства, благоустроенные парки, набережные, пешеходные зоны. Особенно приятно видеть, как бережно восстанавливают исторические здания, возвращая им былое великолепие. Ведь это важно, чтобы Москва, становясь современнее, никогда не теряла свою душу. Мне очень хочется, чтобы мы больше внимания уделяли сохранению памяти о великих людях искусства. Чтобы появлялись небольшие камерные музеи, музыкальные гостиные, творческие пространства, где молодое поколение могло бы знакомиться с наследием таких артистов, как Клавдия Ивановна Шульженко. Я бы с удовольствием увидела в Москве больше уютных музыкальных вечеров, посвящённых нашей замечательной эстраде, где главными были бы не спецэффекты, а голос, слово, искренность и глубина исполнения. Город прекрасен не только своими зданиями, дорогами и парками. Его настоящая ценность — в людях, которые в нём жили, творили, любили и оставили после себя след. Моя Москва — это город, который уверенно смотрит в будущее, но с огромной любовью и уважением хранит своё прошлое.
— Вы сегодня часто бываете в поездках «за ленточку», что бросается в глаза?
— Шульженко близка мне своим фантастическим трудоголизмом и стержнем. Дать около 500 концертов на передовой в первый год блокады Ленинграда — для этого нужно иметь невероятное мужество. Сегодня наша страна снова проходит сложный этап очищения и становления, идёт специальная военная операция. С первых дней СВО я регулярно езжу поддерживать ребят за «ленточку» по боевым распоряжениям Минобороны. Мы выступали в 5–7 километрах от линии соприкосновения, спускались в блиндажи к штурмовикам и разведчикам, которые завтра идут в бой, и многие не вернутся. Мне говорили: «Они так хотят увидеть женщину!»
Обувь я надевала удобную, чтобы в случае чего ползти или бежать, но всегда выходила в красивых платьях, с распущенными волосами. И когда я опускалась перед ними на колени, пела и брала их за руки, я понимала, что для кого-то из них — я последняя женщина, которую они видят в жизни. Помню, после одного концерта я рыдала в гримёрке, не понимая, слышат ли они меня — бойцы сидели с каменными лицами. Но командир объяснил: «Дочка, у них сейчас просто нет ресурса на улыбки и хлопки. У одного на глазах друга разорвало, другой товарища не спас. Но вы уедете, и через пару дней ваше тепло до них дойдёт. Вы для них лучик мирной жизни, мостик, ради которого они терпят этот ад».
— У вас произошла переоценка ценностей после этого?
— Никогда не забуду парня, которого встретила в госпитале — сорока лет нет, осталась одна голова, туловище и одна рука. Я стою, слёзы ручьём, а он единственной рукой вытирает мне щёку: «Ну что ты, сестрёнка? Я такой счастливый!» Оказалось, его посчитали погибшим, положили к трупам, семье ушла похоронка. Но одна бабушка нашла его живым. А дома четверо детей. И он сиял от счастья, что его семья знает — он жив! Ему было плевать на отсутствие ног. Когда возвращаешься после этого в Москву и видишь людей, устраивающих истерики из-за поцарапанной машины, плохо приготовленного кофе или того, что им мало заплатили, думаешь: «Господи, какие же мы неблагодарные!» Мы совершенно не умеем ценить жизнь и радоваться ей. А у меня перед глазами навсегда остался тот человек, который был абсолютно счастлив просто от того, что живёт.