«Роботы выходили из строя, а люди справлялись»: Сергей Юрманов о чернобыльской катастрофе и ликвидации последствий

Бортоператор летного научно-исследовательского центра Сергей Юрманов рассказал РИАМО о том, как участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, как работал в условиях высокой радиации и сколько раз пришлось ездить в командировки.

— Сергей Анатольевич, расскажите о себе. Как вы попали в Чернобыль и в чем заключались ваши задачи?

— Мне было 25 лет, когда произошла авария на Чернобыльской АЭС. В командировку поехал в качестве бортоператора Летного научно-исследовательского центра. В первые дни аварии мы базировались на Борисполе и оттуда вылетали на самолете. Нашей задачей было определение разноса радиоактивных частиц, контроль осадков и уровня радиации. На самолете стояло научное оборудование гидрометлаборатории, мы снимали данные и отправляли их научным руководителям, которые все анализировали и принимали дальнейшие решения.

— Сколько времени вы находились в зоне аварии?

— Точно сказать не смогу, но в командировки мы в итоге летали три раза по 2-3 месяца.

— Расскажите о своей работе, об обстановке вокруг реактора в 1986-м.

— Летчики-испытатели на нашем самолете были из Государственного научно-исследовательского института гражданской авиации (ГосНИИ ГА). Сам самолет отличался от обычных гражданских — у него есть антенны, своя конфигурация, радиолокатор, то есть он буквально был напичкан оборудованием. Когда мы летели в первый раз, всем было интересно. Что там внизу, как выглядит АЭС. И летчики в какой-то момент делают крен, и все в иллюминаторы смотрят, какая там картина. Нас, конечно, сразу отгоняли, нельзя было смотреть, чтобы не получить дозу. Но для нас это все было ново, мало кто понимал в первое время всю серьезность ситуации. Тогда для нас это было просто работой, было любопытно и не более того. Мы не предполагали, что находились в эпицентре крупнейшей техногенной аварии. По большому счету, никто ничего не знал, это же впервые такое было в истории. Трагедия была таких масштабов, что скрыть ее было невозможно. Хотя, конечно, информацию максимально закрывали, тем не менее авария затрагивала не только СССР, поэтому важно было отработать на все 100%.

— В чем конкретно заключалась ваша работа?

— Авария произошла при испытании турбогенератора. Планово отключили систему аварийного охлаждения, чтобы остановить реактор и замерить генераторные показатели. Но это сделать безопасно не получилось, авария произошла в ночь на 26 апреля — была полностью разрушена активная зона реактора, здание энергоблока частично обрушилось, произошел значительный выброс радиоактивных материалов в окружающую среду.

В самолете у нас стояло оборудование, мы собирали данные направления ветра, облачность. Нашей задачей было не допустить радиоактивные осадки. Дело в том, что если бы пошел дождь, то радиоактивные частицы смыло бы в Припять, которая выходит в Киевский район и в Днепр. Вот наш самолет летал и разгонял облака, чтобы не допустить осадков.

Уже потом, когда построили 30-метровый барьер в глубину, когда обеспечили препятствие для осадков, чтобы они не попадали в реку, потом начали, наоборот, провоцировать осадки. Для этого и нужны самолеты метеолаборатории. Потом, когда построили дамбы, вся радиоактивная вода выводилась, нужны были осадки. По сути, мы руководили погодой.

— С какими трудностями пришлось столкнуться?

— Как раз то, что все это было впервые, мы на тот момент не осознавали, какие дозы радиации получают все ликвидаторы. Это ведь все незаметно, ничего не болит, нельзя сказать, что вот я заглянул в реактор и у меня что-то заболело и сразу можно реагировать, лечить. Ощущается эта радиация, когда уже слишком поздно, когда уже облучился. Инструкций поначалу никаких не было, просто старались максимально избегать попадания в зону действия радиации. С собой у нас были только дозиметры, а из инструкций только то, что нужно делать свою работу. Но мы, конечно, подвергались не такой сильной радиации, как те, кто работал внизу и на вертолетах. Люди были гораздо ближе к реактору и получали безумные дозы.

Проблема была в том, что для всех авария такого масштаба была первой и в первое время было непонятно, что со всем этим делать. Сначала вовсе свинец залили, который только усугубил ситуацию. Потом только появилась смесь, которой заблокировали выброс. Вертолетчики, конечно, рисковали, ведь приходилось «зависать» над реактором, чтобы сбросить груз туда. Была даже авария вертолета, он попал в турбулентность.

Когда люди выходили, допустим, на крышу работать, в первое время никто не знал, что там можно находиться только 30 секунд. Поэтому люди выходили, работали, потом уходили. И только потом уже эту норму высчитали — какая она минимально допустимая. Но ликвидаторы дозу-то радиации уже получили. Потом уже все рассчитали по секундам, появилось понимание, как грамотно работать.

Какая-то доза и нами была получена, но мы не измеряли. Дозиметры зашкаливали, они вели себя как сломанные приборы. Отправлять потом в Чернобыль старались мужчин, у которых уже есть дети, их называли «партизаны». По сути, многое в начале было достигнуто опытным путем, а в первые часы аварии погибали по глупости — заглядывали в реактор, не было толком защиты. Знаете, даже роботы выходили из строя, а люди справлялись.

— Сказывается ли работа в зоне ликвидации аварии на состоянии вашего здоровья сейчас?

— Ну мы все не молодеем, конечно, не все идеально, но не жалуюсь. Не скажу, что обследуюсь чаще, чем другие, что как-то переживаю о том, что дозы радиации были получены. Сейчас все болячки уже списывают на возраст. Просто стараюсь вести здоровый образ жизни, работаю, не сижу на месте, живу полноценную жизнь.

Был случай, когда человек зашел в машинный зал, а дозиметр зашкаливает. Думали, что прибор неисправен. Поменяли его, а дозы все равно превышают допустимые в десятки раз. Сейчас уже не связывают состояние здоровья с ликвидацией аварии, просто возраст.

— Сейчас вы ежегодно проводите встречи с ликвидаторами. О чем вы вспоминаете, о чем молодое поколение должно помнить?

— Знаете, в Чернобыле ведь нужно было работать круглосуточно и нужен был свет. Высота объекта — 70 метров, и к работе подключили специалистов нашего Долгопрудненского конструкторского бюро автоматики. Он выпускал дирижабли, на них поднимали такую люстру, чтобы она все ночью освещала. Она весила почти 400 килограммов. Это такие моменты, из которых складывается вся работа по ликвидации последствий аварии. Наверное, что-то можно было бы сделать эффективнее, но, я думаю, на тот момент мы сделали все, что было в наших силах.

Авария на Чернобыльской АЭС по сей день остается крупнейшей катастрофой, и всем нам очень хочется, чтобы подобного не повторялось. До сих пор есть мутации, до сих пор на территории никого нет. Реактор недавно накрыли вторым саркофагом, который частично разрушил дрон. Политики пытаются этим манипулировать, но ведь важно понимать, что даже в современных условиях аварию такого масштаба, как была в 1986 году, быстро ликвидировать не получится. Это будет такой же катастрофой для всего живого, как и 40 лет назад. Об этом нужно помнить, и именно для этого, я считаю, важно говорить о Чернобыльской аварии, рассказывать подробности, общаться с молодежью. Это важно помнить, чтобы не допускать впредь.