«Увеселение ока». Растрелли воплощал в Петербурге то, чему научился в Москве

Когда ушёл из жизни архитектор Варфоломей Варфоломеевич Растрелли (он же Франческо Бартоломео), неизвестно. Но 255 лет назад, 29 апреля 1771 года, появился указ Екатерины II: «Архитектору Бертулиати прикажите выдать за один год пенсию, которую умерший Растрелли получал. Он на дочери Растрельевы женат».

Более того, никто не знает, как скончался итальянский гений и где находится его могила.

Век забвения

И вряд ли здесь можно что-то поправить – посмертная судьба Растрелли складывалась в соответствии с афоризмом Козьмы Пруткова: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Впервые пристальное внимание на личность Растрелли обратили лишь в 1876 году. Историк Пётр Петров выступил с докладом «Биография графа Растрелли», и Россия наконец очнулась. Но более 100 лет забвения своё дело сделали. Жизненный путь человека, творения которого создали лицо Петербурга – столицы Российской империи и, по мнению многих, прекраснейшего города мира, – едва поддаётся восстановлению.

Но и то, что известно, поражает своими неожиданными поворотами. Так, отец Франческо, Бартоломео Карло Растрелли, оказался в России не от хорошей жизни. Сначала итальянец обрёл тёплое местечко при дворе французского монарха Людовика XIV. Правда, оно перестало быть тёплым со смертью «короля-солнца».

Невский старт

На что «царь-плотник» Пётр I отреагировал моментально, написав Конону Зотову, русскому резиденту во Франции: «Понеже король французский умер, а наследник зело молод, то, чаю, многие мастеровые люди будут искать фортуны в иных государствах, для чего наведывайся о таких и пиши, дабы потребных не пропустить». И как в воду глядел: спустя пару месяцев, в ноябре 1715 года, Зотов шлёт письмо: «Отправлен из Франции г. Растрелли, мастер разных художеств, в восми персонах». Одной из «восми персон» как раз и был его сын Франческо, которому исполнилось примерно 15 лет, – дата его появления на свет известна тоже приблизительно. И надо сказать, что тут он вытянул счастливый билет. Ни одна другая держава Европы не предоставила бы ему таких уникальных стартовых условий. Растрелли-младший попал в город, который был младше него на целых три года. Систематического архитектурного образования он не получил. Но, по выражению советского искусствоведа Давида Аркина, «строительные площадки Петербурга были подлинной архитектурной школой молодого Растрелли». Школа оказалась неплохой. Первую самостоятельную работу Растрелли, дворец молдавского господаря Дмитрия Кантемира, заказчик оценить не смог – он умер в разгар строительства, которое длилось с 1721 по 1727 год. А вот его сын Антиох был в восторге: «Граф Растрелли, родом итальянец, в российском государстве искусный архитектор. Инвенции его в украшении великолепны, вид здания его казист; одним словом, может увеселиться око в том, что он построит».

Вкусу Антиоха стоит доверять. В конце концов, именно он, дипломат и поэт, ввёл в русский язык слово «вкус» в значении «разборчивость, тонкость, понимание прекрасного». Однако, если бы Растрелли ­ограничился лишь школой, его судьба была бы сходна с судьбой его отца – скульптора и талантливого архитектора, но, при всём уважении, не гения. У Растрелли-младшего были все задатки гениальности. Но они могли бы не проявиться, если бы не Москва.

Московский взлёт

«Кто в Москве не бывал, красоты не видал» – эта пословица появилась не на пустом месте. И, что любопытно, о красоте Первопрестольной говорили примерно так же, как Антиох Кантемир – о первом творении Растрелли: «Око увеселяется».

Писатель Борис Шергин, урождённый архангелогородец, приводил слова своего земляка XVII столетия, архимандрита и иконописца Никодима Онежанина: «Нигде не видал такого узорочья и рукоделья доброго. У них, на Москве, и плотник рубит с вымыслом». И добавлял от себя: «Москвич тонко разбирался в оттенках любого цвета. Красный цвет делился на мясной, румяный, брусничный, жаркий, маков цвет, багрянец. Белый – на бумажный, сахарный, седой, облакитный (облачный)... »

Растрелли красоту повидал – в Москве он бывал как минимум дважды. И не просто повидал. Он был восхищён именно тем, что описал Шергин: пышностью, многоцветьем, «вымыслом» московских зодчих. Разумеется, прежде всего Растрелли обращал внимание на то, что ему ближе, – на постройки последней четверти XVII столетия. Те самые, которые относятся к «нарышкинскому барокко», наследовавшему, в свою очередь, «московскому узорочью» – русскому архитектурному стилю, сочетавшему сложность композиции, обилие декора и затейливые формы.

Всякий, кто хоть раз видел Зимний дворец и Смольный монастырь в Петербурге, Большой дворец в Петергофе, Екатерининский дворец и павильоны «Грот» и «Эрмитаж» в Царском Селе, поймёт, зачем итальянец делал подробные зарисовки московских храмов – Успенской церкви на Покровке, церкви Николы Большого Креста, церкви Архангела Гавриила и подмосковной Знаменской церкви, что в Дубровицах близ Подольска.

То «увеселение ока», что было свойственно Растрелли от рождения, внезапно явилось ему в Москве – в силе и славе. Москва, если говорить об «образовании» архитектора, стала для Растрелли университетом, где он постиг то, чего не мог бы постичь больше нигде. И всё это было воплощено в Петербурге, что придало ему ту самую «ликующую мощь и величие». Воплощено человеком, имя которого, хочется надеяться, не будет предано забвению уже никогда.