«В нашем мире метафизики больше, чем кажется»: композитор Петр Дранга воссоздает «Мандрагору» Чайковского и сотрудничает с нейросетью

— Мной двигала любовь к мистицизму, ко всему связанному с сюрреалистическими проявлениями бытия. В сущности, в нашем мире метафизики больше, чем кажется, а меня всегда очень сильно тянуло в эту сторону. Мой первый спектакль назывался «Фрида». Он был посвящен Фриде Кало, которая, безусловно, касалась всего этого в своих картинах. Безумно интересная женщина, она стала иконой, потрясающим художником, чьи работы и сегодня рассматривают с большим интересом. Мне кажется, таким образом она пыталась донести до людей какое-то свое потаенное знание, которое намного глубже, сильнее и правдивее того, что делал ее муж, признанный при жизни художник, один из столпов мексиканской живописи Диего Ривера. Подобно тому, как на полотнах Фриды встречается жизнь и смерть, в «Мандрагоре» соседствуют два мира — людей и духов, леса, нечисти, волшебных существ, хотя речь идет об абсолютно бытовых, на первый взгляд, цветах и деревьях... К этому сюжету приложил руку замечательный друг великого композитора, профессор ботаники Сергей Рачинский, но потом они разъехались, и работа остановилась.

Фото: Photoxpress

— Да, его отговаривали, считали, что опера не будет иметь успеха, но не думаю, что Петр Ильич хотел окончательно забросить это сочинение. Скорее на фоне огромной занятости у гения просто не хватало на все времени, и он отдал предпочтение другим задачам... Так случилось, что меня друзья как раз сподвигнули, и картинка в моей голове сложилась буквально с первых нот, дальше оставалось только прорисовать историю. Да и сюжет такой, что мало кто откажется с ним работать: в ночь на Ивана Купалу Храбр идет в лес, чтобы найти волшебный цветок, который поможет ему обратить к себе чувства девушки, которая его не замечает. Но Мандрагора сама в него влюбляется. В какой-то момент она все понимает и приносит себя в жертву ради его любви. Она не хочет стоять на его пути. Это сюжет о женственности, жертвенности и честности с собой.

— Искусственный интеллект, как и в любом творческом деле — это только подспорье, коллаборация, но ни в коем случае, не решение, принятое нейросетью. Знаете, есть такой процесс — автоматизация. Вот представьте, что вы написали лигу, и вам нужно, чтобы эта лига была проставлена во всех партиях, а партий много. И чтобы везде вручную не рисовать, искусственный интеллект автоматически проставляет лиги во всех партитурных книжках. Он помогает человеку справляться с задачами быстрее, не делать скрупулезной, кропотливой, монотонной работы. Рутина отнимает очень много сил и времени, которого просто может не хватить на реализацию других замыслов. На самом деле нейросеть — это большое благо, просто мы все очень боимся, что она нас заменит. Никто никого не заменит. Художники будут художниками.

Фото: Photoxpress

— Пятая симфония — то, что я лучше всего запомнил на уроках дирижирования с Вячеславом Валерьевичем Чистяковым. У нас были потрясающие уроки — не просто у рояля с концертмейстером продирижировать, убежать на какую-то очередную пару и забыть, а пойти в лес, прочувствовать, подышать этим русским воздухом, поймать забвение и только потом работать над техникой и пытаться каким-то образом это интерпретировать. Вместе с другими студентами и педагогами мы уходили в рощу, и там, рядом с этими березками, Вячеслав Валерьевич рассказывал о том, что делал Чайковский, как он творил. Великий русский композитор часто гулял на природе. Он описал это в своих заметках, выразил в музыке, так что метафизику его произведений мы во время наших прогулок улавливали очень точно.
Мой концерт-посвящение обращен не только к светящимся изнутри живописным работам Рериха, но и к его философии, мировоззрению. Неслучайно он так много говорил о принадлежности культуры к свету, Рерих очень хорошо чувствовал влияние конструктивной, созидательной энергии на творчество. В итоге у меня получилось программное сочинение, которое состоит из трех частей. «Рерих» — учение, «Утро» — пробуждение человеческой души, «Восток» — духовная экспедиция, история поисков и открытий.

Фото: РИА Новости     

— Вы знаете, я бы не смотрел на «Русскую кантату» как на симфоническое чтение, потому что в ней, наверное, самое главное, что каждая из ее шести частей отвечает определенной болевой точке блокады. Есть «Зима», когда люди примерзали к батареям, есть «Сон» — самое сладкое, чем могли довольствоваться блокадники: когда они засыпали, последнее, что им снилось — это их ожившие близкие. Есть «Вальс в замерзшем трамвае» — танец призраков, достаточно рваный, но канва абсолютно вальсовая, переходящая в финале в истерику. Это произведение как бы пронизывает звук блокадного метронома, который, разгоняясь до темпа 60 ударов в минуту, предвещал очередной налет. Идея произведения состояла как раз в том, чтобы погрузить слушателей в атмосферу блокадного Ленинграда.

— И до сих пор вдохновляют... Большое количество: Пауль Хиндемит — обожаю; Густав Малер — очень люблю; Петр Ильич Чайковский, безусловно; Доминик Фрагман, Антон Брукнер, Бах... И всякая музыка, про которую я сейчас рассказываю, мне определенно разными способами помогает. Например, замечаю, что Бах помогает структурировать день, определить свои планы, Чайковский и Рахманинов — помогают отрефлексировать что-то важное, Малер — понять сложность этой жизни, что в ней не бывает немало черного и белого.

— Впервые я про вас услышала в связи с аккордеоном.

— Может быть. Но ведь до того времени, как вы меня услышали, прошла целая жизнь. Большая. Я начал заниматься на музыкальном инструменте в четыре года, в шесть лет поступил в школу Рихтера, в 13 выиграл свой первый конкурс. Тогда же поехал в первый тур. Был в Испании, Италии, Китае, выступал в коллаборации с русским балетом. У нас были замечательные, академические концерты. Я выступал на сцене Консерватории и зала Чайковского, был стипендиатом фонда Николая Петрова и фонда нашего замечательного маэстро Владимира Теодоровича Спивакова. А потом вдруг решил пойти на вот такую интересную авантюру, начал выносить аккордеонный репертуар в своем прочтении, кроссовере, на эстрадную сцену.

 
— Ваш папа, известный советский аккордеонист, профессор Гнесинки, народный артист России повлиял на ваш выбор?

— Конечно. Сын родился, все было предопределено, все сразу сказали: будет музыкантом.

 
— Никакие другие профессии не представлялись вам?

— Да я много, чем мог бы заниматься. Я и фильмы снимаю, и в качестве артиста выступаю, мне нравится сказки писать, а потом еще поставить по ним спектакль в качестве режиссера и продюсера. Я бы с удовольствием занимался каким-нибудь столярным делом. И с удовольствие бы рисовал. «Нечего делать» у меня не бывает.